Представляем на данной страничке выдержки из работ Людвига Витгенштейна. Полную версию одной из его работ, а также информацию о нем Вы можете также найти на нашем сайте. Данная статья будет полезна аспирантам для сдачи кандидатского экзамена по философии науки, студентам-философам, а также всем,  проявляющим интерес к философии языка и науки.

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН

(1889-1951)

Людвиг Витгенштейн (Wittgenstein) - один из самых оригинальных филосо­фов XX века, идеи которого во многом определили становление и развитие всей аналитической философии (начиная с логического позитивизма), оказали влияние на философию и культуру двадцатого столетия в целом. Био­графия Витгенштейна довольно необычна и во многом отражает его попытки следовать в жизни своим философским и нравственным убеждениям. 

Родился в Вене, получил высшее техническое образование в Берлине и
Манчестере, с 1912 года изучал философию в Кембриджском университете у Рассела, там же преподавал философию с 1929 по 1947 год, со многими перерывами на деятельность сельского учителя, садовника, архитектора и т.п. В его творчестве принято выделять два периода. Основные идеи первого, в значительной степени ориентированные на использование и разработку аппарата символической логики (Г. Фреге,  Б. Рассела), представлены в «Логико-философском трактате» (1921), второго идеи, обращенные к анализу повседневного языка, - в «Философских исследованиях» (1953). Несмотря на пересмотр Витгенштейном своих ранних взглядов, можно говорить о единстве проблематики его исследований: для его творчества характерен интерес к языку, к проблеме его выразительных возможностей, что позволяет считать Витгенштейна крупнейшим представителем философии языка. Благодаря ему появились такие понятия, как «логическое пространство», «языковая игра», «семейное сходство», идея значения как употребления; он фактически заложил основу теории речевых актов. Его трактовка философии как критики, философской деятельности как «терапевтической» деятельности по прояснению мыслей имеет не только теоретический, но и глубоко нравственный смысл.

Основные сочинения, переведенные на русский язык:

Дневники. 1914-1916 (сокращ. перевод). «Голубая книга» и «Коричне­вая книга»// Современная аналитическая философия. Вып. 3. М., 1991; Ло­гико-философский трактат (пер. И. Добронравова и Д. Лахути). М., 1958; Логико-философский трактат (пер. М.С. Козловой, Ю.А. Асеева), Филосо­фские исследования, О достоверности, Культура и ценность //Философс­кие работы. Ч. 1. М., 1994; Замечания по основаниям математики //Философские работы. Ч. 2. М., 1994; Лекция об этике. Заметки о «Золотой ветки» Дж. Фрезера // Историко-философский ежегодник. М., 1989.

Публикуемые здесь мысли - конденсат философских исследований, занимавших меня последние шестнадцать лет. Они касаются многих вопросов: понятия «значение», понимания, предложения, логики, оснований ма­тематики, состояний сознания и многого другого. Я записал все эти мысли в форме заметок, коротких абзацев. Иногда они образуют относительно длинные цепи рассуждений об одном и том же предмете, иногда же их со­держание быстро меняется, перескакивая от одной области к другой. Я с са­мого начала намеревался объединить все эти мысли в одной книге, форма которой в разное время представлялась мне разной. Но мне казалось суще­ственным, чтобы мысли в ней переходили от одного предмета к другому в естественной и непрерывной последовательности.

После нескольких неудачных попыток увязать мои результаты в такую целостность я понял, что это мне никогда не удастся. Что лучшее из того, что я мог бы написать, все равно осталось бы лишь философскими замет­ками. Что, как только я пытался принудить мои мысли идти в одном нап­равлении вопреки их естественной склонности, они вскоре оскудевали. И это было, безусловно, связано с природой самого исследования. Именно оно принуждает нас странствовать по обширному полю мысли, пересекая его вдоль и поперек в самых различных направлениях. Философские замет­ки в этой книге - это как бы множество пейзажных набросков, созданных в ходе этих долгих и запутанных странствий (1, с. 77).

Своим сочинением я не стремился избавить других от усилий мысли. Мне хотелось иного: побудить кого-нибудь, если это возможно, к самосто­ятельному мышлению (1, с. 79).

7. В практике употребления языка (2)_один выкрикивает слова, другой действует в соответствии с ними; при обучении же языку происходит следующее: обучаемый называет предметы; то ecть, когда учитель ука­зывает ему камень, он произносит слово. А вот и еще более простое уп­ражнение: учащийся произносит слово в след за учителем. Оба процесса похожи на язык. К тому же весь процесс употребления слов в языке (2) можно представить и в качестве одной из тех игр, с помощью которых дети овладевают родным языком. Я буду называть эти игры «языковыми играми» и говорить иногда о некоем примитивном языке как о языковой игре.

Процессы наименования камней и повторения слов за кем-то также можно назвать языковыми играми. Вспомни о многократных употреблениях слов в приговорах с играм - хороводами.

«Языковой игрой» я буду называть также единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен (1, с. 83).

13. Когда мы говорим: «Каждое слово в языке что-то означает», то этим еще совсем ничего не сказано, до тех пор, пока мы точно не разъясним, ка­кое различие при этом хотим установить. <...>

Фрагменты приводятся из следующих работ:

1.Витгенштейн// Философские исследования // Витгенштейн //. Философские рабо­ты. Ч. I. М., 1994.

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958.

15. Слово «обозначать» употребляется наиболее прямым образом, по-видимому тогда, когда на обозначаемом предмете проставляется знак. Представь себе, что на инструментах, применяемых А в строительстве, поставлены определенные знаки, когда А показывает помощнику один из таких знаков, тот приносит ему инструмент, помеченный этим знаком.

Так или примерно так имя обозначает некоторую вещь, имя дается ве­щи. - Занимаясь философией, часто бывает полезно напоминать себе: на­именование чего-то подобно прикреплению ярлыка к вещи. (1, с. 85)

23. Сколько же существует типов предложения? Скажем, утверждение, вопрос, повеление? - Имеется бесчисленное множество таких типов - бес­конечно разнообразны виды употребления всего того, что мы называем «знаками», «словами», «предложениями». И эта множественность не представляет собой чего-то устойчивого, раз и навсегда данного, наоборот, возникают новые типы языка, или, можно сказать, новые языковые игры, а другие устаревают и забываются. (Приблизительную картину этого про­цесса способны дать нам изменения в математике)

Термин «языковая игра» призван подчеркнуть, что говорить на языке - компонент деятельности или форма жизни.

Представь себе многообразие языковых игр на таких вот и других примерах:

Отдавать приказы или выполнять их -

Описывать внешний вид объекта или его размеры -

Изготавливать объект по его описанию (чертежу) -

Информировать о событии -

Размышлять о событии -

Выдвигать и проверять гипотезу -

Представлять результаты некоторого эксперимента в таблицах и диаграммах -

Сочинять рассказ и читать его -

Играть в театре -

Распевать хороводные песни -

Разгадывать загадки -

Острить; рассказывать забавные истории -

Решать арифметические задачи -

Переводить с одного языка на другой -

Просить, благодарить, проклинать, приветствовать, молить.

Интересно сравнить многообразие инструментов языка и их способов применения, многообразие типов слов и предложений с тем, что высказано о структуре языка логиками (включая автора Логико-философского трак­тата). (1, с. 90)

<...> Ведь именование и описание находятся не на одном уровне: имено­вание - подготовка к описанию. Именование - это еще не ход в языковой иг­ре, как и расстановка фигур на шахматной доске - еще не ход в шахматной партии. Можно сказать: именованием вещи еще ничего не сделано. Вне игры она не имеет и имени. Это подразумевал и Фреге, говоря: слово имеет значе­ние только в составе предложения. (1, с. 103)

107.  Чем более пристально мы приглядываемся к реальному языку, тем резче проявляется конфликт между ним и нашим требованием. (Ведь крис­тальная чистота логики оказывается для нас недостижимой, она остается все­го лишь требованием.) Это противостояние делается невыносимым; требова­нию чистоты грозит превращение в нечто пустое. Оно заводит нас на гладкий лед, где отсутствует трение, стало быть, условия в каком-то смысле становят­ся идеальными, но именно поэтому мы не в состоянии двигаться. Мы хотим идти: тогда нам нужно трение. Назад, на грубую почву!

108.  Мы узнаем: то, что называют «предложением», «языком», - это не формальное единство, которое я вообразил, а семейство более или менее родственных образований - Как же тогда быть с логикой? Ведь ее стро­гость оказывается обманчивой. - А не исчезает ли вместе с тем и сама ло­гика? - Ибо как логика может поступиться своей строгостью? Ждать от нее послаблений в том, что касается строгости, понятно, не приходится. Пред­рассудок кристальной чистоты логики может быть устранен лишь в том слу­чае, если развернуть все наше исследование в ином направлении. (Можно сказать: исследование должно быть переориентировано под углом зрения наших реальных потребностей).

Философия логики трактует о предложениях и словах в том же смысле, как это делают в повседневной жизни, когда мы говорим, например: «Вот предложение, написанное по-китайски»; «Нет, это лишь похоже на письме­на, на самом же деле это орнамент».

Мы говорим о пространственном и временном феномене языка, а не о каком-то непространственном и невременном фантоме. <...> Мы же гово­рим о нем так, как говорят о фигурах в шахматной игре, устанавливая пра­вила игры с ними, а не описывая их физические свойства.

Вопрос «Чем реально является слово?» аналогичен вопросу «Что такое шахматная фигура?».

109.      Что верно, то верно: нашим изысканиям не обязательно быть научными. У нас не вызывает интереса опытное знание о том, что «вопреки
нашим предубеждениям нечто можно мыслить так или этак», что бы это
ни означало. (Понимание мышления как особого духовного посредника.)
И нам не надо развивать какую-либо теорию. В наших рассуждениях неправомерно что-то гипотетическое. Нам следует отказаться от всякого объ­яснения и заменить его только описанием. Причем это описание обретает свое целевое назначение - способность прояснять - в связи с философс­кими проблемами. Таковые, конечно, не являются эмпирическими проб­лемами, они решаются путем такого всматривания в работу нашего языка, которое позволяет осознать его действие вопреки склонности истол­ковать их превратно. Проблемы решаются не через приобретение нового опыта, а путем упорядочения уже давно известного. Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего язы­ка (1, с. 126-127).

115. Нас берет в плен картина. И мы не можем выйти за ее пределы, ибо она заключена в нашем языке и тот как бы нещадно повторяет ее  нам. (1, с. 128)

4.0031. Вся философия есть «критика языка» <...> Заслуга Рассела как раз в том, что он сумел показать, что кажущаяся логическая форма предло­жения не должна быть его действительной формой.

<...> 4.01. Предложение - образ действительности <...>

4.22.           Предложение показывает свой смысл. Предложение показывает, как обстоит дело, если оно истинно. И оно говорит, что дело обстоит так.

4.23.   <...> Предложение конструирует мир с помощью логических строительных лесов. Поэтому в предложении можно также видеть, как обс­тоит дело со всем логическим, когда это предложение истинно <...>

4.24.           Понять предложение - значит знать, что имеет место, когда оно истинно <...>

<...> 4.11. Совокупность всех истинных предложений есть все естествоз­нание (или совокупность всех естественных наук),

     4.111. Философия не является одной из естественных наук <...>

<...> 4.112 Цель философии - логическое прояснение мысли.

Философия не теория, а деятельность.

Философская работа состоит по существу из разъяснений.

Результат философии - не некоторое количество «философских пред­ложений», но прояснение предложений <...>

<...> 4.113. Философия ограничивает спорную область естествознания.

4.114.     Она должна ставить границу мыслимому и тем самым немысли­мому <...>

4.115.     Она означает то, что не может быть сказано, ясно показывая то, что может быть сказано.

4.116.        Все то, что вообще может быть мыслимо, должно быть ясно мыслимо.
Все то, что может быть сказано, должно быть ясно сказано.
<...> 4.121. Предложения не могут изображать логическую форму, она

отражается в них.

Язык не может изображать то, что само отражается в языке. Мы не можем выразить языком то, что само выражается в языке. Предложение показывает логическую форму действительности. Оно выявляет ее.

<...>4.1212. То, что может быть показано, не может быть сказано.

<...> 4.5. <...>То, что имеется общая форма предложения, доказывается тем, что не может быть ни одного предложения, чью форму нельзя было бы предвидеть (то есть сконструировать). Общая форма предложения такова: «дело обстоит так-то и так-то»).

<...> 4.53. Общая форма предложения есть переменная.

5. Предложение есть функция истинности элементарных предложений.

<...> 5.471. Общая форма предложения есть сущность предложения.

5.4711. Дать сущность предложения значит дать сущность всех описа­ний, следовательно, дать сущность мира.

<...> 5.4731. <...> Априорность логики заключается в том, что нельзя нелогически мыслить.

<...> 5.6. Границы моего языка означают границы моего мира. 5.61. Логика наполняет мир; границы мира являются также ее границами<...>

<...> 5.632. Субъект не принадлежит миру. Но он есть граница мира.

<...> 6.53. Правильным методом философии был бы следующий: не го­ворить ничего, кроме того, что может быть сказано, - следовательно, кро­ме предложений естествознания, т. е. Того, что не имеет ничего общего с фи­лософией, и затем всегда, когда кто-нибудь захочет сказать нечто метафи­зическое, показать ему, что он не дал никакого значения некоторым знакам в своих предложениях. Этот метод был бы неудовлетворительным для на­шего собеседника - он не чувствовал бы, что мы учим его философии, но все же это был бы единственный строгий правильный метод.

<...> 7. О чем невозможно говорить, о том следует молчать.

Из книги «Логико-философский трактат»

Эту книгу, пожалуй, поймет лишь тот, кто уже сам продумывал мысли, выраженные в ней, или весьма похожие. Следовательно, эта книга - не учебник. Ее цель будет достигнута, если хотя бы одному из тех, кто проч­тет ее с пониманием, она доставит удовольствие.

Книга излагает философские проблемы и показывает, как я полагаю, что постановка этих проблем основывается на неправильном понимании логи­ки нашего языка. Весь смысл книги можно выразить приблизительно в следующих словах: то, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, но а о чем вообще невозможно говорить, о том следует молчать.

Следовательно, книга хочет поставить границу мышлению, или, скорее не мышлению, а выражению мыслей, так как для того, чтобы поставить границу мышлению, мы должны были бы мыслить обе стороны этой границы (следовательно, мы должны были бы быть способными  мыслить то, что не может быть мыслимо).

Эту границу можно поэтому установить только в языке, и все, что ле­жит по ту сторону границы, будет просто бессмыслицей.

<...> Хочу только упомянуть выдающиеся работы Фреге и моего друга Бертрана Рассела, которые в значительной степени стимулировали мои мысли. (С. 29)

<...> я держусь того мнения, что поставленные проблемы в основном окончательно решены. И если я в этом не ошибаюсь, то значение этой ра­боты заключается <...> в том, что она показывает, как мало дает решение этих проблем. (С. 30)

Людвиг Витгенштейн.

Вена, 1918 г.

1.                Мир есть все то, что имеет место.

1.1              Мир есть совокупность фактов, а не вещей.

1.11 Мир определен фактами и тем, что это все факты.

<...>1.13 Факты в логическом пространстве суть мир.

     <...>2. То, что имеет место, что является фактом - это   существование  атомарных фактов.

            <...>2.0 Атомарный факт есть соединение объектов.

            <...>2.0124 Если даны все объекты, то тем самым даны также и все возможные атомарные факты.

<...>2.014Объекты содержат возможность всех положений вещей.

2.014 Возможность вхождения объекта в атомарные факты есть его форма.

2.02 Объект прост.

<...>2.021 Объекты образуют субстанцию мира. Поэтому они не могут быть составными.

<...>2.033 Форма есть возможность структуры.

<...>2.04 Совокупность всех существующих атомарных фактов есть мир<...> 2.1. Мы создаем для себя образы фактов.

2.11.Образ изображает факты в логическом пространстве, то есть в пространстве существования или несуществования атомарных фактов.

2.12.Образ есть модель действительности.

2.13.       Объектам соответствуют в образе элементы этого образа.
<...> 2.141. Образ есть факт.

2.15. <...> Эта связь элементов образа называется его структурой, а воз­можность этой структуры - формой отображения этого образа.

<...> 2.1511. Так образ связан с действительностью; он достает до нее.

<...>2.17. То, что образ должен иметь общим с действительностью, что­бы он мог отображать ее на свой манер - правильно или ложно, - есть его форма отображения.

<...> 2.172. Но свою форму отображения образ не может отображать. Он ее обнаруживает.

2.18. То, что каждый образ <...> должен иметь общим с действитель­ностью... - есть логическая форма, т. е. форма действительности.

<...> 3. Логический образ фактов есть мысль.

<...> 3.01. Совокупность всех истинных мыслей есть образ мира.

<...> 3.03. Мы не можем мыслить ничего нелогического, так как иначе мы должны были бы нелогически мыслить.

<...> 3.1. Мысль в предложении выражается чувственно воспринимаемо.

<...> 3.12. Знак, посредством которого мы выражаем мысль, я называю пропозициональным знаком<...>

<...>3.14<...>Пропозициональный знак есть факт.

<...>3.144. Положения вещей может быть описано, но не названо.

<...>3.202. Простые знаки, используемые в предложении, называются именами.

<...>3.22. Имя замещает в предложении объект.

<...> 3.26. Имя не разлагается далее никаким определением; оно - пер­вичный знак.

<...>3.3 Только предложение имеет смысл; только в контексте предло­жения имя обладает значением.

<...>4. Мысль есть осмысленное предложение.

4.001Совокупность мыслей есть язык.

4.002<..>Разговорный язык есть часть человеческого организма, и он не менее сложен, чем этот организм. Для человека невозможно непосред­ственно вывести логику языка.

Язык преодолевает мысли. И при том так, что по внешней форме этой одежды нельзя заключить о форме переодетой мысли, ибо внешняя форма одежды образуется совсем не для того, чтобы обнаруживать форму тела. Молчаливые соглашения для понимания разговорного языка чрезмерно ус­ложнены.

4.003.  Большинство предложений и вопросов, высказанных по поводу
философских проблем, не ложны, а бессмысленны. Поэтому мы вообще не
можем отвечать на такого рода вопросы, мы можем только установить их бессмысленность. Большинство вопросов и предложений философов вытекает из того, что мы не понимаем логики нашего языка <...> однако, утверждали, что без критической философии сама наука превра­тится в орудие устаревших философских учений. Мах писал:

«Область трансцендентного мне недоступна... я к тому же откровенно сознаюсь, что ее обитатели ни малейшим образом не возбуждают моей лю­бознательности... Я вовсе не философ, а только естествоиспытатель... Но я не желаю также, разумеется, быть таким естествоиспытателем, который слепо доверяется руководительству одного какого-нибудь философа, как это требовал, например, от своего пациента врач в комедии Мольера... Я поставил себе целью не ввести новую философию в естествознание, а уда­лить из него старую, отслужившую службу... Среди многих философских систем... можно насчитать немало таких, которые самими философами признаны ложными. В естествознании, где они встречали менее вниматель­ную критику, эти философские системы дольше сохранили свою живу­честь: так, какая-нибудь разновидность животных, неспособная защищать­ся от своих врагов, может сохраниться на каком-нибудь заброшенном ост­рове, не открытая своими врагами...»

Эти остатки устаревших философских учений в науке осуждались людь­ми, чьи убеждения и цели резко отличались от убеждений и целей Маха и Уайтхеда. Мы можем процитировать одну из работ Фридриха Энгельса, са­мого близкого соратника Карла Маркса в его научной, философской и по­литической деятельности. Он писал: «Естествоиспытатели воображают, что они освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же не­обходимы логические категории, а эти категории они некритически заим­ствуют либо из обыденного общего сознания так называемых образованных людей, над которыми господствуют остатки давно умерших философских систем, либо из крох прослушанных в обязательном порядке университетс­ких курсов по философии (которые представляют собой не только отрывоч­ные взгляды, но и мешанину из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части к самым скверным школам), либо из некри­тического и несистематического чтения всякого рода философских произ­ведений, - то в итоге они все-таки оказываются в подчинении у философии, но, к сожалению, по большей части самой скверной, и те. кто больше всех ругает философию, являются рабами как раз наихудших вульгаризированных остатков наихудших философских систем». (С. 49-54)