Предлагаем выдержки из работы Майкла Полани "Личностное знание на пути к посткретической философии". Данная статья поможет в подготовки к кандидатскому экзамену по философии науки, а также будет небезинтерсна молодым ученым и увлеченным студентам-фисофам. Однако лучше всего прочитать данный труд полностью, в библиотеках наверняка найдется ни один экземпляр данной работы. Но если время уже на исходе, то данные фрагменты придутся как нельзя кстати.

МАЙКЛ ПОЛАНИ

(1891-1976)

М. Полани (Polanyi) - британский философ науки, автор эпистемологической концепции «неявного знания». Основанием ее стало представле­ние об укорененности всех форм познавательной деятельности, включая научнуюрв обыденном практическом опыте и телесной организации чело­века. Концепция неявного знания Полани - одна из плодотворных попыток осмысления целостности обыденно-практического знания, включающего опыт зрительного восприятия, телесно-двигательных навыков и инструментальной деятельности, естественно-научного, социогуманитарного и художественного познания.

Поскольку науку делают люди, то получаемые в процессе научной дея­тельности знания, как и сам этот процесс, не могут быть деперсонифицированными. В личностном знании запечатлены и познаваемая действительность и сама познающая личность, ее заинтересованное, а не безразличное отношение к знанию, личный подход к его трактовке и использованию. Личностное знание - это не только совокупность каких-то утверждений, явных, выраженных в понятиях, суждениях и теориях, но и переживания индивида. Это неявное знание, неартикулируемое в языке и воплощенное в телесных навыках, схемах восприятия, практическом мастерстве. Оно не допускает полной экспликации и изложения в учебниках, а передается из «рук в руки» в общении и в личных контактах исследователей.

М. М. Дорошенко, Т. Г. Щедрина

Фрагментытекстов приводятся по кн.: Полани М. Личностное знание на пути к посткритической философии. М., 1985.

<...> Знание - это активное постижение познаваемых вещей, действие, требующее особого искусства. Акт познания осуществляется посредством упорядочения ряда предметов, которые используются как инструменты или ориентиры, и оформления их в искусный результат, теоретический или практический. Можно сказать, что в этом случае наше осознание этих пред­метов является «периферическим» по отношению к главному «фокусу осознания» той целостности, которой мы достигаем в результате. Ориенти­ры и инструменты - это только ориентиры и инструменты; они не имеют самостоятельного значения. Они призваны служить искусственнымпродолжением нашего тела, а это предполагает определенное изменение инди­видуальной деятельности. В этом смысле акты постижения необратимы  и некритичны.

Этим определяется личное участие познающего человека в актах пони­мания. Но это не делает наше понимание субъективным. Постижение не яв­ляется ни произвольным актом, ни пассивным опытом; оно - ответствен­ный акт, претендующий на всеобщность. Такого рода знание на самом деле объективно, поскольку позволяет установить контакт со скрытой реаль­ностью; контакт, определяемый как условие предвидения неопределенной области неизвестных (и, возможно, до сей поры непредставимых) подлин­ных сущностей. Мне думается, что термин «личностное знание» хорошо описывает этот своеобразный сплав личного и объективного.

Личностное знание - это интеллектуальная самоотдача, поэтому в его претензии на истинность имеется определенная доля риска. Объективное знание такого рода может содержать лишь утверждения, для которых не исключена возможность оказаться ложными. <...> (С. 18-19)

На протяжении всей книги я старался сделать это очевидным. Я пока­зал, что в каждом акте познания присутствует страстный вклад познающей личности и что эта добавка - не свидетельство несовершенства, но насущ­но необходимый элемент знания. <...> (С. 19)

<...> будучи человеческими существами, мы неизбежно вынуждены смотреть на Вселенную из того центра, что находится внутри нас, и гово­рить о ней в терминах человеческого языка, сформированного насущными потребностями человеческого общения. Всякая попытка полностью исклю­чить человеческую перспективу из нашей картины мира неминуемо ведет к бессмыслице.

Можно утверждать, что вообще всякая теория, которую мы провозгла­шаем безусловно рациональной, тем самым наделяется пророческой силой. <...> Ряд величайших научных открытий нашего столетия был совершен­но справедливо представлен как удивительные подтверждения принятых научных теорий. В этом неопределенном диапазоне истинных следствий научной теории и заключена в самом глубоком смысле ее объективность. (С. 23)

<...> наиболее распространенная сейчас концепция науки, основанная на разделении субъективности и объективности, стремится - и должна стремиться любой ценой - исключить из картины науки это явление стра­стного, личностного, чисто человеческого создания теорий или в крайнем случае минимизировать его, сводя к фону, который можно не принимать во внимание. Ибо современный человек избрал в качестве идеала знания та­кое представление естественной науки, в котором она выглядит как набор утверждений, «объективных» в том смысле, что содержание их целиком и полностью определяется наблюдением, а форма может быть конвенцио­нальной. Чтобы искоренить это представление, имеющее в нашей культуре глубокие корни, следует признать интуицию, внутренне присущую самой природе рациональности, в качестве законной и существенной части научной теории. Поэтому интерпретации, сводящие науку к экономичному опи­санию (пактов, или к конвенциональному языку для описания эмпирических выводов, или к рабочей гипотезе, призванной обеспечить удобство че­ловеческой деятельности, - все они определенно игнорируют рациональ­ную суть науки. (С. 37-38)

<...> абсолютная объективность, приписываемая обычно точным нау­кам, принадлежит к разряду заблуждений и ориентирует на ложные идеа­лы. Отвергая эту иллюзию, я хочу предложить другое представление, зас­луживающее, на мой взгляд, большего интеллектуального доверия. Его я назвал «личностное знание». <...> (С. 40)

<...> Мы всегда должны предполагать наличие каких-то личностных особенностей, которые могут вносить систематические искажения в ре­зультаты считывания данных.

Эта неопределенность в считывании данных, которая не подчиняется никаким правилам, обычно выявляется в ходе многократных испытаний. И тем не менее она способна породить сомнения в применимости любого набора конкретных правил, а без этого невозможно никакое научное иссле­дование, не может быть достигнут никакой научный результат. Здесь мы сталкиваемся с тем обстоятельством, что личное участие ученого присут­ствует даже в тех исследовательских процедурах, которые представляются наиболее точными.

Существует и еще более широкая область, в которой личное участие уче­ного несомненно: это - деятельность, связанная с верификацией любой на­учной теории. <...> в научном исследовании всегда имеются какие-то дета­ли, которые ученый не удостаивает особым вниманием в процессе верифи­кации точной теории. Такого рода личностная избирательность является неотъемлемой чертой науки. (С. 42-43)

Точные науки представляют собой совокупность формул, опирающих­ся на опыт. Как мы видели, эта опора на опыт всегда в той или иной мере определяется возможностями личностного знания. Наука создается искус­ством ученого; осуществляя свои умения, ученый формирует научное зна­ние. Поэтому, чтобы проникнуть в сущность того личного вклада, который совершает ученый, необходимо исследовать структуру умений. (С. 82)

Искусство, процедуры которого остаются скрытыми, нельзя передать с помощью предписаний, ибо таковых не существует. Оно может переда­ваться только посредством личного примера, от учителя к ученику. Это су­жает ареал распространения искусства до сферы личных контактов к при­водит обычно к тому, что то или иное мастерство существует в рамках оп­ределенной местной традиции! <...> Хотя содержание науки, заключенное в ясные формулировки, преподается сегодня во всем мире и десятках новых L. университетов, неявное искусство научного исследования для многих из них остается неведомым. <...> (С. 86-87)

Учиться на примере - значит подчиняться авторитету. Вы следуете за учителем, потому что верите в то, что он делает, даже если не можете де­тально проанализировать эффективность его действий. Наблюдая учителя и стремясь превзойти его, ученик бессознательно осваивает нормы искусства, включая и те, которые неизвестны самому учителю. Этими скрытыми нормами может овладеть только тот, кто в порыве самоотречения отказы­вается от критики и всецело отдается имитации действий другого.  Общество  должно придерживаться традиций, если хочет сохранить запас личност­ного знания. (С. 87)

<...> В самом сердце науки существуют области практического знания, которые через формулировки передать невозможно. (С. 89)

<...> Мы можем обсуждать интеллектуальные инструменты, рассматри­вать любые системы понятий, в особенности формальные построения точ­ных наук. Я имею в виду не те утверждения, которыми наполнены учебни­ки, но те предпосылки, которые составляют основу метода, позволяющего прийти к этим утверждениям. Большинство этих предпосылок мы усваи­ваем, когда учимся говорить на определенном языке, содержащем названия разного рода объектов, которые позволяют классифицировать эти объекты, а также различать прошлое и будущее, мертвое и живое, здоровое и боль­ное и тысячи других вещей. В наш язык входят и числа и начала геометрии; это позволяет говорить о законах природы, а затем переходить к более глу­бокому их изучению на основе научных наблюдений и экспериментов.

Удивительно, что мы не обладаем ясным знанием этих предпосылок, а если пытаемся их сформулировать, формулировки оказываются неубеди­тельными. <...> Все попытки зафиксировать предпосылки науки оказались тщетными, потому что реальные основания научных убеждений выявить вообще невозможно. Принимая определенный набор предпосылок и ис­пользуя их как интерпретативную систему, мы как бы начинаем жить в этих предпосылках, подобно тому как живем в собственном теле. Некритичес­кое их усвоение представляет собой процесс ассимиляции, в результате ко­торого мы отождествляем себя с ними. Эти предпосылки не провозглаша­ются и не могут быть провозглашены, поскольку это возможно лишь в рам­ках той системы, с которой мы отождествили себя в данный момент. А так как сами эти предпосылки и образуют эту систему, они в принципе не мо­гут быть сформулированы.

Этот механизм ассимиляции научных понятий дает возможность уче­ному осмысливать опыт. Осмысление опыта - это умение, предполагающее личный вклад ученого в то знание, которое он получает. Оно включает в се­бя искусство измерения, искусство наблюдения, позволяющие создавать научные классификации. <...> (С. 94-95)

<...> В любой практической деятельности: осваиваем ли мы молоток, теннисную ракетку или автомашину, действия, с помощью которых мы уп­равляемся с ними, в результате оказываются бессознательными. Этот пере­ход в бессознательное сопровождается появлением в сознании нового уме­ния, новой способности в операциональном плане. Поэтому нет смысла описывать приобретение новой способности как результат повторений; это - структурное изменение, возникающее вследствие повторения чисто умственных усилий, направленных на инструментализацию каких-то ве­щей и действий во имя достижения определенной цели. (С. 98)

Опыт, конечно, может подсказать что-то, что укрепит или поставит под  сомнение утверждения, касающиеся вероятности или упорядоченности,  а это важный фактор, но не более важный, чем, скажем, тема романа для решения вопроса о его приемлемости. Тем не менее личностное знание в науке является результатом не выдумки, но открытия и как таковое призвано установить контакт с действительностью, несмотря на любые элементы, которые служат его опорой. Оно заставляет нас отдаться видению реаль­ности с той страстью, о которой мы можем и не подозревать. Ответствен­ность, которую мы при этом на себя принимаем, нельзя переложить ни на какие критерии верифицируемости или фальсифицируемости или чего угодно еще. Потому что мы живем в этом знании, как в одеянии из собствен­ной кожи. Таково подлинное чувство объективности <...> Я назвал это об­наружением рациональности в природе, постаравшись выразить в этой формуле тот факт, что порядок, который ученый обнаруживает в природе, выходит за границы его понимания; его триумф состоит в предвидении множества следствий своего открытия, которые станут ясными в иные вре­мена, иным поколениям.

Уже на этом этапе мое рассуждение вышло далеко за пределы области точ­ных наук. <...> я проследил корни личностного знания вплоть до его наибо­лее примитивных форм, лежащих по ту сторону научного формализма. Отб­росив бумажные ширмы графиков, уравнений и вычислений, я постарался проникнуть в область обнаженных проявлений неизреченного интеллекта, благодаря которым существует наше глубоко личностное знание. Я ступил в область анализа искусного действия и искусного знания, которые стоят за всяким использованием научных формул и простираются гораздо дальше, без помощи какого бы то ни было формализма создавая те фундаментальные понятия, которые служат основой восприятия нашего мира.

Здесь в области умения и мастерства, в действиях мастеров и высказы­ваниях знатоков можно видеть, что искусство познания предполагает сознательные изменения  мира: расширить наше периферическое сознание, вклю­чив в него различные предметы, которые в искусных действиях выступают как инструменты, подчиненные главному результату, а в суждениях знато­ков - как элементы рассматриваемых целостностей. <...> (С. 100-102)

Искусство познания и искусство действования, оценка и понимание значений выступают, таким образом, как различные аспекты акта продол­жения нашей личности в периферическом осознании предметов, составля­ющих целое. Структура этого фундаментального акта личностного позна­ния диктует для нас необходимость как участвовать в его осуществлении, так и признавать универсально значение его результатов. Этот акт являет­ся прототипом любого акта интеллектуальной самоотдачи.

Интеллектуальная самоотдача - это принятие ответственного решения, подчинение императиву того, что я, находясь в здравом сознании, считаю истинным. Это акт надежды, стремление исполнить долг в рамках ситуа­ции, за которую я не несу ответа и которая поэтому определяет мое приз­вание. Эта надежда и этот долг выражаются в универсальной направлен­ности личностного знания. <...> (С. 102)

На уровне артикулированного интеллекта эвристические акты отчетли­во отделяются от простых рутинных применений уже имеющегося знания. Здесь эти акты - действия изобретателя и открывателя, требующие ориги­нальности и, может быть, даже гениальности. Этим данные действия отли­чаются как от действий инженеров, применяющих на практике уже извест­ные устройства, так и от деятельности учителей, которые демонстрируют уже установленные результаты науки. Интеллектуальные акты эвристичес­кого типа создают некоторое приращение знания, и в этом смысле они не­обратимы, в то время как следующие за ними рутинные действия соверша­ются внутри уже существующего массива знания и как таковые обратимы. (С. 114)

<...> Всякое применение формальной схемы к опыту, как мы видели, влечет за собой неопределенность, устранение которой производится на ос­нове критериев, которые сами по себе строго не формулируются. Теперь мы можем добавить, что столь же неформализуемым, неартикулируемым яв­ляется процесс применения языка к вещам. Таким образом, обозначение - это искусство, и все, что бы мы ни высказывали о вещах, несет на себе от­печаток степени овладения этим искусством. <...> (С. 119-120)

<...> Признав <...> участие личности ученого в формировании всех ут­верждений науки, я хотел исследовать происхождение этого личностного компонента, прослеживая его связь с речевой деятельностью. Чтобы вскрыть эту связь, мы должны в своем исследовании выйти за ее границы, проникнув к неартикулированным уровням интеллекта ребенка и живот­ного, где первоначально преформируется личностный компонент изречен­ного знания. Исследуя генезис этой формы скрытого интеллекта, мы выя­вили, что в ее основе лежит активное начало. Рассматривая примитивные формы жизни (червя или даже амебу), мы увидели проявление той общей активности, свойственной всем животным, которая направлена не на удов­летворение определенной потребности, а просто на исследование среды, своего рода стремление осмыслить ситуацию. В логической структуре это­го исследования среды, которое сопровождается визуальным восприятием, мы обнаружили истоки соединения активного формирования знания с при­нятием этого знания в качестве заместителя реальности; это соединение яв­ляется отличительной чертой всякого личностного знания, оно направля­ет всякое умение или мастерство и служит основой любого артикулирован­ного знания, которое всегда содержит неявный компонент, на который опираются явные высказывания.

Проследив в очерченных здесь направлениях формирование личност­ного знания (посредством словесных высказываний) из свойственных жи­вотной жизни принципов активности, мы показали, что уже на основе об­щих нам с животными и детьми неартикулированных сил мы в первом приближении можем разъяснить колоссальное расширение сферы знания благодаря обретению человеком дара речи. Преимущество этого прибли­женного разъяснения, во всяком случае, в том, что оно позволяет порознь отобразить те аспекты артикулированного мышления, для которых не тре­буется большого расширения доречевых психических способностей по сравнению с их уровнем, присущим животным. Однако, помимо этих ас­пектов, мысль и даже наука как таковая содержат и другие компоненты, ко­торые регулируются далеко превосходящими животный интеллект доречевыми способностями. <...> (С. 193-194)

<...> Акт утверждения крупной научной теории в какой-то мере уже выражает радость. Теория содержит в себе неартикулированный компонент утверждающий ее красоту и существенный для убеждения в истин! этой теории. Ни одно животное не может оценить интеллектуальной кра­соты науки. (С. 194)

Прежде чем перейти к дальнейшему анализу, позволю себе подчеркнуть, что, перенося свое внимание на данный аспект науки, мы ставим ее рассмот­рение в новый контекст. Привлекательность научной теории, обусловлен­ная ее красотой и частично основывающая на ней свои притязания на со­ответствие эмпирической реальности, ее можно уподобить мистическому созерцанию природы. <...> Выдвигая свои специфические требования формального совершенства, наука делает то же, что искусство, религия, мораль,  право и другие компоненты культуры.

Это сопоставление расширяет перспективу нашего исследования. Хотя, как мы отметили выше, наука стремится оценить порядок и вероятность, опираясь на искусство и знания исследователей, тем не менее эти черты эмоционально бесцветны по сравнению с интеллектуальными эмоциями, с помощью которых она оценивает свою собственную' красоту. Если для обоснования научной истины мы должны оправдать такие эмоциональные оценки, то наша задача неизбежно расширяется и включает также оправда­ние тех равным образом интеллектуальны оценок, на которых основывают­ся утверждения в ряде других областей культуры. Наука не может выжить на острове позитивных фактов в окружении океана интеллектуального нас­ледия человека, обесцененного до уровня всего лишь субъективных эмоци­ональных реакций. Наука должна признать правильность определенных эмоций, и, если ей это удастся, она не только «спасет» сама себя, но своим) примером подведет базу и под всю систему культурной жизни, частью ко-! торой является. (С. 195)

<...> я хочу сфокусировать свое внимание на страстности в науке. Мне хочется показать, что страстность в науке - это не просто субъективно-пси­хологический побочный эффект, но логически неотъемлемый элемент на­уки. Она присуща всякому научному утверждению и тем самым может быть оценена как истинная или ложная в зависимости от того, признаем мы или отрицаем присутствие в ней этого качества.

В чем оно заключено? Страстность делает сами объекты эмоционально окрашенными; они становятся для нас притягательными или отталкиваю­щими; если эмоции позитивны, то объект приобретает в наших глазах иск­лючительность. Страстность ученого, делающего открытие, имеет интел­лектуальный характер, который свидетельствует о наличии интеллекту­альной, и в частности научной, ценности. Утверждение этой ценности составляет неотъемлемую часть науки. <...> (С. 196)

Науки_открывают новое знание, однако новое видение, которое при этом возникает, само не является этим знанием. Оно меньше, чем знание, ибо оно есть доТадкаТ'но оно и больше, чем знание, ибо оно есть предвидение вещей еще неизвестных, а быть может, и непостижимых в настоящее время. Наше видение общей природы вещей - это наша путеводная нить для интерпре­тации всего будущего опыта. Такая путеводная нить является необходимой. Теории научного метода, пытающиеся объяснить формирование научной истины посредством какой бы то ни было чисто объективной и формальной процедуры, обречены на неудачу. Любой процесс исследования, неруководимый интеллектуальными эмоциями, неизбежно потонет в тривиальностях. Для того чтобы наше видение реальности, на которое откликается наше чувство научной красоты, могло стать рациональным и интересным для ис­следования, оно должно подсказывать нам определенную категорию вопросов. Оно должно рекомендовать нам группу понятий и эмпирических отно­шений, внутренне достоверных, а потому и подлежащих отстаиванию, даже если какие-нибудь свидетельства внешне им и противоречат. Оно должно, с другой стороны, говорить нам и о том, какие эмпирические соотношения следует отвергнуть как мнимо наглядные, хотя бы в их пользу и можно бы­ло привести пока еще не объясняемые новыми допущениями данные. По су­ти, не имея шкалы значимости и убедительности, основанной на определен­ном видении действительности, нельзя открыть ничего ценного для науки; и только наше понимание научной красоты, отвечающее свидетельству на­ших чувств, может вызвать в нас это видение.

Данное понимание ценностной стороны науки может быть более проч­но обосновано, если мы представим его как суммарный результат трех вза­имодополняющих факторов. Утверждение будет приемлемо как компонент науки, если оно обладает, и будет тем более для нее ценно, чем в большей мере оно обладает:

•(1)  достоверностью (точностью),

•(2)  релевантностью для данной системы знания (глубиной) и

•(3)  самостоятельной значимостью.

Два первых из этих критериев приняты в науке, третий - по отношению к ней является внешним. (С. 197-198)